Это очень обидно, когда тебя бьют тем же оружием, которым ты владеешь искусно, не стесняясь применять его к своим жертвам. Это очень обидно, когда жертва на этот раз - ты. Самым краешком затуманенного сознания ши понимает, что происходит что-то неправильное, но улыбаясь идет вперед, прямо на звуки печальной музыки, играющей то ли откуда-то издалека, то ли у нее в голове. Музыки, так напоминающей ей льющиеся из под пальцев ее самых любимых пташек мелодии. Ши улыбается, шагая вперед, позволяет взять себя за руки, вести за собой, сама радостно и покорно вкладывает свои тонкие запястья в кольцо чужих пальцев, царапающих кожу жесткими подушечками. Ши улыбается, но где-то в глубине себя, там, где еще сохранился не одурманенный рассудок, кричит от страха, от глухой злобы и беззубой, а оттого совершенно безопасной ее врагам, ярости.
Ее ярость вообще не самое лучшее оружие против кого бы то ни было. Ланнан-ши никогда не брали своего силой.
Она слишком привыкла к тому, что никто не смеет покуситься на деву-из-озера, беспечной была и глупой. Но ведь и в самом деле - бессмертным наплевать на простую ши, что в их дела не лезет, а смертные не знают о том, кто каждый день ходит рядом с ними, сверкая зелеными искрами глаз из-под пушистых золотистых ресниц. Они, несчастные в своем неведении, воспринимают ее как одну из своих, до тех лишь пор, пока не вонзятся зубы острые в шею. Да и тогда не поймут, одурманенные, облапошенные. Обманутые. Прямо как она сейчас. Почувствуй на своей шкурке то, что чувствуют они, - нашептывает противный голосочек, так похожий на ее собственный, но искаженный и дребезжащий.

Ши с радостью ложится на камень, раскидывает в стороны худые, почти полупрозрачные руки, закрывает глаза. Улыбка на лице спокойном, словно у священной коровы, наверное пугает. Такие улыбки бывают на лицах блаженных, что свой рассудок потеряли, отправив его летать с семью ветрами. У маленьких детей, что еще не понимают ничего, и даже вместо матери своей видят лишь темное пятно, но улыбаются теплу и ласке знакомых рук. У безнадежных больных, одной ногой стоящих за Порогом, и оттого похожих на святых или призраков, с прозрачной кожей и глазами огромными и глубокими, как озера в которых отражается ковш Большой Медведицы. Это страшные улыбки, но тому, кто обнажает предплечья ши, распахивая ткань летящих газовых рукавов, что она так любит, - напоминают о туманной думке, в которую она куталась когда-то, много лет назад, танцуя на воде, - все равно. Ему наплевать, улыбается ши или лицо ее искажено гримасой. Он просто прикасается к тонкой, пергаментно-светлой коже острием, выводя символы, - от самого локтя и вниз, к птичьей тонкости запястий, - известные ему, заученные, не в первый раз вычерчиваемые, наверное, по чужой плоти. Не дрожит рука, уверенная.
А кровь у ши такая же горячая, как и у смертных. И пахнет так же остро-медно, разве что чуть сильнее, чуть ярче. Разбавленное вино против выдержанной крови лозы.

Умирать ши совсем не хочется. Но она чувствует, как жизнь выходит из нее толчками, с каждым ударом ожившего среди смертных сердца. Ошибку совершила, выйдя к людям. Настолько привыкла притворяться, сливаться с этим миром, что стала частью его уже не сказочной, почти что человечной. И это ее погубит. А музыка в голове замирает, дрожащим аккордом багрово-красной пелены боли под сомкнутыми ресницами. Всхлипывает - как будто заново себя вспоминает и осознает. Глаза распахивает, слезящиеся, больные, обреченные. И рассыпается туманной дымкой. Не белесо-прозрачной, как туманы над зелеными долинами в часы рассвета. Розовато-мутной, как кровь размытая водой. Ши скользит прочь отсюда, прочь от боли и от страха, чтобы вновь сформироваться, снова обрести тело за пределами ее личного жертвенника, рухнуть на землю, рассыпаясь на дрожащие осколки отчаяния, - мыльными радужными пузырями паники и слез текущих по впалым щекам. Хочет стать незаметной, спрятаться, скрыться, убежать. Но сил нет, и воли нет, есть только всепоглощающее ничто ужаса. А потому бросается вперед как самая обычная смертная, прижимая к груди израненные руки, упрямо стиснув зубы за тонкими бескровными губами. Ей бы только выбраться отсюда.

Сначала - брыкается с отчаянием зверя, попавшего в ловушку, в захлопнувшемся капкане готового лапу оставить, только бы избежать безнадежного ужаса неволи. Брыкается, стараясь вырваться, как птица из силков охотника, даже собирается укусить, но лишь щелкает дрожащей челюстью рядом с плечом. А потом - замирает, всхлипывая, цепляясь скрюченными, как вороньи когти, пальцами в одежду на груди мужчины, с которым так... спокойно. Будь Риган хоть немного более в себе - удивилась бы и начала бы задавать сама себе вопросы, но сейчас ей явно не до того. Втягивает голову в плечи, защитным жестом болотной птицы, и поднимает взгляд, упираясь им в чужие глаза. Теплые-теплые, как прогретая солнцем вода. Ши в последний раз всхлипывает, судорожно втягивая в себя воздух, захлебываясь его прохладой. И, кажется, действительно немного приходит в себя. Ровно настолько, чтобы перебирать ногами следуя за своим спасителем, как потерявшийся в темном лесу ребенок. Испуганный до икоты ребенок с подтекающей с нижнего века траурной каемкой косметики. Спаситель высыпает на нее вопросов горсть, но она сейчас слышит его словно из под толщи воды, из озера, что рядом с водопадом, который шумит, разбиваясь белой пеной и пузырьками воздуха. Поэтому Джейн лишь мотает головой и стучит зубами, словно бы от холода.

На освещенных лампами дорожках - вроде как даже расслабляется, опускает сведенные плечи, выдыхает сквозь стиснутые зубы, все еще безуспешно пытаясь заставить себя не вздрагивать грудной клеткой, глотая остаточные судороги страха. Она еще не верит, что в безопасности, еще не до конца осознала, что кошмар закончился, но почему-то знает, что этот - сжимающий ее запястье в своей руке, - сумеет защитить ее. Или, по крайней мере, уведет подальше от опасности. Она почему-то верит ему.

В кофейне - свет мягкий, медово-карамельный, даже хочется попробовать слизнуть его с губ, чтоб ощутить фантомную сладость. Риган, как и многие ши, очень любит сладкое. Но не сейчас. Сейчас - поставь ей перед носом даже любой шедевр из кафе Батлера, она и не посмотрит. Потому что на данный момент ши больше интересуют ее руки, с изрезанной странными символами кожей и продолжающей сочиться кровью.
- Прости, мне нужно... - Риган бросает на своего спасителя умоляющий взгляд, - Я сейчас.
Ей везет, что в этот час в кофейне не так много людей, уборная пуста. Ши опускает в раковину руки, включает прохладную воду и смотрит в свое отражение с висящем на стене зеркале. И это жалкое, ничтожное зрелище, становится последней каплей на сегодня. Дух сползает на пол на подогнувшихся ногах, цепляясь за край раковины словно утопающий за спасательный круг. И плачет молча, выплескивая из себя последний страх. Ощущение того, что все закончилось, что она, наконец-то, в безопасности, падает на нее сверху тяжелой пуховой периной. Тепло, мягко, но темно и нечем дышать. Риган задыхается, не умея глотнуть воздуха. Так плачут дети в объятиях матери проснувшись от кошмарного сна. Они понимают, что все уже хорошо, что теперь они в безопасности, что злой морок не вернется из-под сомкнутых ресниц, но было страшно! Было страшно!

А когда плакать становится просто нечем, заставляет себя встать, заставляет себя смыть с рук размазанную кровь, а с лица жалкие остатки подводки. Приглаживает растрепавшиеся волосы, прячет предплечья под стоящими колом от засыхающей крови рукавами. И возвращается - с прямой, как палка, спиной и неестественно вывернутой, словно у чучела висящего на стене и с такими же пустыми глазами, шеей. Сжимает в руках кофейную чашку, - почти до хруста побелевших от напряжения пальцев, - и смотрит в лицо своего спасителя. Теперь уже не мельком, а внимательно, запоминая черты и пытаясь угадать кто перед ней. Кто ходит ночью по лесу, и зачем ему это было надо. Едва ли он отошел с тропы просто отлить. Хотя всякое бывает. И не в ее положении сейчас вертеть носом. Для начала было бы неплохо сказать ему спасибо.
- Спасибо, - повторяет тенью за мыслями, опуская глаза в чашку, - Я... Ты очень вовремя появился. Признайся, ты мой ангел-хранитель?
Попытка пошутить, как сигнал «со мной все в порядке». Только губы кривятся в жалкой пародии на улыбку.

Отредактировано Jane Regan (2018-07-18 23:34:02)

Тут столько тепла, столько янтарного света, что растают даже вечные ледяные шапки Арктики. Официантка эта, словно призер несуществующего конкурса «добрая тётушка года», булочка, оглушительно пахнущая свежей сдобой, карамелью и, - самую малость, на грани осознания, - ванилью, мужчина с улыбкой ангела и глазами внимательными и участливыми, словно у старшего брата, которого у ши никогда не было, но если бы был, то наверняка именно такой. Джейн приходила бы к нему посреди ночи пожаловаться на жизнь и на то, как ей плохо, а он бы заворачивал ее в теплый зеленый плед с гигантскими глициниями и поил какао с украдкой влитой ложкой виски. Тут так хорошо, что она почти тает, как забытая на подоконнике в солнечный день парафиновая свечка, - однажды ши забыла такую, ярко-красную с безвкусной россыпью золотых блесток, подаренную ей на Рождество коллегами по работе, и она к вечеру изогнулась под причудливым углом, да так и застыла и стояла теперь на полке напоминанием о хрупкости и недолговечности, хотя на самом деле о ее, Джейн, забывчивости и пустоголовости. Ну и пусть стоит.
И от этого контраста с недавним страхом и холодом у Риган опять щиплет в носу, и она сморщивается, как кошка которой нос почесали перышком и мысленно выдает себе хорошенькую затрещину. Хватит уже, нарыдалась. Мямля.

Бинты - белизна на белизне, сливались бы с кожей, кабы не проступали красные пятна. Бинтуется она неловко, сразу видно, насколько ей это непривычно. Ши вообще редко видит собственную кровь, разве что порежет палец пытаясь соорудить себе салат, на большее ее талантов все равно не хватает. Да и тогда заматывается так, что на месте пальца возникает огромная шишка-культяпка, которую потом, смеясь, перебинтовывает Ивэн, когда она приходит на очередную репетицию и делает скорбную мордашку. Вот и сейчас - крепит кое-как, разорвав бинт на самом его конце на две полоски острыми зубами. Обошлась бы, на самом деле, все уже не так страшно, вода помогает, вода лечит, пусть и проточная и из под крана, но это сейчас единственный способ еще немного помолчать, отделываясь улыбками и ничего не значащими «спасибо, но я совсем не голодна» и «вы так добры», а самой же судорожно придумывать, что сказать ему, своему спасителю, который лжи, в общем-то, не заслужил, но и правду рассказать нельзя. Потому что если она скажет «ты знаешь, похоже меня загипнотизировала какая-то тварь, а потом пыталась принести в жертву», то он первый вызовет санитаров из Святого Брендана, а может просто не поверит, решив, что девочка переволновалась.

Наконец, когда время тянуть больше некуда, она поднимает на мужчину свои невозможные, - ты как девочка из аниме говорит ей Тод, и она смеется, - огромные глаза. Глядя в эти глаза ни у кого не остается сомнения, что из-за них места для мозгов в стриженной головушке не осталось.
- Я на самом деле мало что помню.
Джейн нервно крутит на пальцах серебряные колечки с осколками цветного стекла, - за ту цену, что она за них заплатила, камней не продадут, но ее и так устраивает, главное, что блестит красиво.
- Я просто возвращалась домой через парк, и кто-то ударил меня сзади. А потом я очнулась лежащая на камне, где какой-то псих резал мне руки... Больной какой-то, - Риган нервно смеется, - Ничего не забрал, не попытался... ничего не попытался. Просто изрезал. Я вырвалась и побежала, а тут ты.
Лгать для ши с Холмов - дело привычное. Люди думают, что эльфы - это такие сказочные прекрасные создания, которым чужды людские пороки и несовершенства. Люди ошибаются. А Толкин - напиздел.
На самом деле - эльфы те еще игроки в карты, то в поддавки, а то в блеф. Ланнан-ши не совсем эльф, но все же из того же зловредного народца, с которым в Ирландии предпочитали не ссориться и не спорить, и оставляли мисочку молока с медом, чтоб задобрить и уговорить не озорничать. Иногда помогало. Вот и сейчас Риган, глядя прямо в глаза, врет напропалую, пытаясь внушить ему доверие. Она это не то чтобы умеет, но о того случая, где надо заманить в свои сети человека, уговаривая довериться и не возражать против клыков на шее, не так уж далеко до простого «поверь мне, я не лгу». Может быть сработает. В крайнем случае разрыдается снова, и за нее точно вступится эта добродушная официантка, и не позволит больше «мучить бедную девочку». Да, так и будет.

Все это какой-то глупый фарс и ши почти стыдно, что ей приходится в нем участвовать. Ей почти, - почти, потому что по настоящему не бывало ни разу за всю ее долгую, много веков тянущуюся, жизнь, - совестно, что приходится ему лгать. Но не может же она раскрывать тайн существ. Риган слишком хорошо помнит о том, что бывает с глупыми ведьмами, решившими вылечить рыцаря своей магией. Рыцари уходят, чтобы вернуться, приведя за собой толпу людей с дрекольем, а ведьма потом горит на костре. Глупая, глупая ведьма.

Более того, она просто не знает, что именно ему соврать. Ее рассказ выглядел логично только пока он не начал задавать вопросы. Если ее не держали, то почему позволила резать себя? Если успела сбежать, то как? Ну не объяснять же ему, что сначала ее заговорили, а потом она перекинулась в туман, чтобы сбежать. Кто в здравом уме поверит в эту чушь? Человек, представившийся Льюисом, грамотно загонял ее в ловушку ее собственного вранья. И это делало его еще более опасным для скрытого от человеческого взора мира, чем Риган показалось с самого начала. Простой парень, спасший девушку в темном парке, не станет сыпать такими вопросами, выпытывая из жертвы подробности. Ему это будет совершенно ни к чему. Похоже Джейн повезло, - а везло ей всегда, но почему-то исключительно как утопленнику, которым она, по сути, и являлась, - напороться на полицейского. Естественно бравый служитель порядка не может оставить в покое тот факт, что кто-то нападает на людей в парках. Естественно ему надо разобраться. Джейн хорошо знала такой тип людей - рыцари без страха и упрека, желающие, чтобы мир вокруг соответствовал их завышенным требованиям и понятиям о добре и справедливости, но ведь так не бывает. И что бы сказал ее «рыцарь», если бы узнал, что сидящее перед ним хрупкое создание за свою жизнь отправило на кладбище столько людей, что хватило бы заселить небольшой городок на побережье? Наверняка бы не поверил. А зря.

Джейн закрывает лицо ладонями и выдыхает сквозь стиснутые зубы. Придется разыгрывать уже привычную карту «я самое бедное и несчастное создание на этом свете, отвали от меня, пожалуйста». Может сработать. Возможно, увидев в каком она сейчас состоянии, «рыцарь» просто отправит ее домой, взяв у нее телефон или адрес, чтоб потом взять показания. Так у Риган, по крайней мере, будет время связаться с Лили и спросить совета. Она куда лучше знает людей и, наверное, подскажет, что именно соврать так, чтобы это выглядело логично.
- Джейн. Джейн Риган, - ши отвечает на любезность, назвав свое имя. То, которое считается ее именем, пусть это такая же ложь, как и то, что она скажет дальше, - Я не видела его лица, оно было скрыто... как тканью какой-то.
На самом деле, Джейн просто не смотрела на его лицо. Было ли это результатом использованного заговора, или ее собственной трусости, - не понятно. Скорее второе, ведь та тварь собиралась ее убивать. А от будущего покойника свое лицо можно и не прятать. Зачем? Все равно не успеет поведать миру результаты своей наблюдательности.
- Я точно уверена, что он был один, меня никто не держал, пока он вырезал на мне эти... руны. И веревок тоже не было. Как бы я иначе сбежала? Я не помню! Я просто испугалась до усрачки и удрала оттуда как только появилась возможность. Извини, что не стала спрашивать у него номерок и сувенир на память! Когда я в следующий раз встречусь с маньяком, обязательно попрошу у него документы, чтоб выяснить полное имя и прописку. А то бардак какой, полиции рассказать нечего будет. Ты ведь потому там оказался, да? Я не первая такая? Боги, какой кошмар...

Ши залпом допивает свой кофе и роется в поясном кармашке ремня, в поисках кошелька. Домой она, все-таки, предпочтет добираться на такси, к тому же прекрасная Марта сказала, что отсюда можно его вызвать. Ши накрывает руку мужчины своей тонкой ладошкой и сжимает пальцы на мгновение, тут же отпуская их. Никаких долгих тактильных контактов. Исключительно ради того, чтобы показать свою готовность помогать. Потом. Когда-нибудь. Когда угли из очага попросят поделиться с ними обедом.
- Оставь мне свой номер телефона. Если я что-то вспомню, я обязательно тебе позвоню. Я благодарна тебе... правда. Но, Льюис, мне нечего тебе рассказать.

Отредактировано Jane Regan (2018-07-22 12:30:46)

Самая главная странность сегодняшнего вечера, это не то, что по парку бродит безумец с холодным железом, и даже не то, что в какой-то миг в лесу бродил алый туман, и уж точно не то, что кому-то удалось до икоты напугать ту, что сама пугает людей до усрачки, как и все неведомое и непонятное в этом мире. Самое странное, что услышав истинное имя своего собеседника, имя, которое является синонимом всего самого плохого, страшного и больного, Риган, наконец-то, расслабляет плечи. Его, проклятого, сброшенного с небес, она боялась куда меньше, чем человека. Потому что с ним можно было не лукавить, не придумывать очередную ложь, одна другой нелепей. Если, конечно, он сам ей сейчас не врет. Но... нет, не врет. Потому что на фоне их разговора такое признание звучит странно, если только не является правдой.
- Пойдем, - ши поднимается со своего стула и выходит на улицу.
Туда, где заметила значок места для курения. Ей правда нужно сосредоточиться и собраться с мыслями. Дурная привычка, подхваченная у человечества. Еще один маленький шажок на пути полной ассимиляции, поглощения людской сутью того, что было существом из старой полузабытой легенды, осколки которой сохранились в памяти немногих. Когда ши прочитала в интернете о том, кто она, оказывается, такая, она долго смеялась.

Дух мнет сигарету в тонких пальцах, принюхиваясь к резкому запаху табака, разбавленному ноткой ментола, прикуривает от огонька серебристой зажигалки, выдыхает в темноту, растревоженную светом из окон кофейни, клубы седого дыма, так похожего на туман, когда-то сопровождавший каждый ее шаг, становившийся для нее и укрытием и одеждой. И, наконец, начинает говорить.
- Это было похоже на зов слуа. Невозможно сопротивляться, и в голове пусто. И я слышала музыку. Только не уверена, было ли это частью его зова, или мне почудилось.
Не уверена совсем, потому что теперь она вспомнила эту мелодию. И неизвестный, пользующийся заговором, точно не мог ее знать. Потому что тот, кто написал ее, давным давно мертв. Ши сама закрыла его невозможные синие, остановившиеся и стеклянные глаза. Когда уходила на рассвете пять, - или шесть? - веков назад. А звукозаписывающей техники тогда, увы, не придумали.
- Но это был не зов слуа. Он не действует на сидхе.
Вот так, просто. Сидхе. Ши.
Раскрывать карты полностью, признаваясь кто она такая на самом деле, Риган не собирается даже самому Люциферу. Ни к чему ему такие знания.
- Я смогла сбросить зов, когда он резал мне руки. Холодное железо... это очень больно, Светоносный.
Джейн рефлекторно прикасается кончиками пальцев к предплечьям, вздрагивая. Вспоминает-лелеет свою боль, жалкие осколки которой и сейчас с ней, горят на коже скрытой белыми-белыми бинтами. Тот, кто сделал это, был хорошо осведомлен о слабостях таких, как она. А может это просто совпадение. Но ши от этого не легче, совсем не легче. Заживать это будет долго, и не один музыкант расстанется со своей кровью и энергией, чтобы помочь ланнан-ши залечить нанесенные ей раны. Чтобы расплатиться с ней за причиненный другим ущерб. Одни платят за других, и такова жизнь.

- Я просто пошла за этой тварью и легла под нож как тупая крова на скотобойне. Но коровы хотя бы осознают, что их будут убивать и пытаются звать на помощь, а мне даже этого не оставили. Мне нравилось, что он делает, ты понимаешь? Нравилось!
Сигарета в пальцах пляшет, выписывая огненные всполохи в воздухе, подчиняясь нервной дрожи рук. А ведь она почти успокоилась, выплеснув, выплакав свой страх в туалете кофейни. И вот он снова возвращается, становится за плечами, опускает лохматую голову на хрупкое острое плечо.
- Лица я не видела, - голос ши сухой и надтреснутый, как ветка старого дерева, в которое в грозу бьет молния, - Сначала я просто радостно лежала на камне, пуская слюни, а потом сбежала, перекинувшись. Вот и все, Светоносный. Не очень-то я тебе помогла, правда?
Сигаретный дым на губах горчит, как ядовитый сироп. Ши выбрасывает наполовину выкуренную сигарету, затушив ее о край урны и закрывает лицо ладонями. Страх все так же стоит за плечом, ухмыляясь зубастой пастью и подмигивая лиловыми глазами. И руки, обнимающий ланнан-ши под ребрами, очень холодные.

Отредактировано Jane Regan (2018-07-26 12:32:47)